минута, когда осуждение станет общим. - Это меня совсем не удовлетворяет, Уил, - ответил Кенелм, - и, так как я помог вам соединиться, я считаю себя вправе сказать, что никогда не сделал бы этого, если б знал, что вы так мало доверяете вашей жене. -- Разве тебя поймешь: нынче одно, завтра -- другое. И жил у нее уже второй месяц. - Вы же говорите, что вам жарко! - тем же тоном повторил Луганович. Весной смотрел сады, оставляя лошадь у ворот, и, взяв с собой кнут от собак, шел в своей поддевке и картузе осматривать почку. Всяк сверчок знай свой шесток. Но потом мысли устали и сами, почти незаметно, ушли в сторону. - Как! Ушли! - сказал он. Тонкая босая нога, высунувшаяся из-под одеяла, судорожно дергалась от усилий... -- Вы очень страдаете? Профессор тоже очень страдал. - Бежать с вами! - проговорила Виола, едва понимая, что происходит вокруг нее. -- Что такое? Что там? -- послышались со всех сторон тревожные вопросы. У нее всякое омовение имеет только религиозное значение, потому что в баню она никогда не ходит, кроме кануна больших праздников: под Рождество, Пасху и престольный праздник. Так, с помощью отца, разумно уклонившегося от истины, этот примерный правдолюбец Кенелм Чиллингли спас честь дома и свою собственную репутацию, от огласки и розысков полиции... -- Отвратительно! Заведующий какое-то животное, с которым противно работать. Это бюро имело многочисленные отделения; потайные ящики и углубления с особыми секретными замками. - Извините, если я вас покину. -- Ну-ка, Ларька!. Покраснев от усилия, тя­жело прыгнул с седла на затёкшие, усталые ноги.. - Уил, мне хочется продекламировать вам одного иностранного поэта, хотя и в несовершенном переводе, - сказал Кенелм, склоняя смуглое лицо над младенцем. Свои принципы полной свободы воспита-ния он проводил особенно горячо, и сыновья, как только приезжали на лето из школы домой, так уже не заглядывали ни в одну книгу до осени. Мой голос пробуждал тишину волнующейся осоки звуками солдатской серенады. На ее подрисованных неискренних глазах сверкнули бессильные, быть может, ей самой непонятные слезы обиды и стыда. "Боже мой, какой я трус! Боже мой, какой я трус! Боже мой!. Дорожного разговора он не возобновлял, все куда-то вскакивал, а когда садился около гостя в кресло, вытянув ноги, то начинал рассматривать свои ногти с таким видом, как будто гость ему уже нестерпимо надоел своим торчанием и он не может даже придумать, чем его занимать и о чем говорить. А сам хозяин и председатель, с вечно хмурым, преувеличенно насупленным лицом, в пенсне, с коротким ёжистым бобриком, несколько торжественно встречал гостей на пороге гостиной, и по своей рассеянности путая имена приятелей, просил занимать места за столом. Опять перед его глазами возникла старая серая башня, опять его слух был взволнован трагической историей Флитвудов. Белые худощавые пальцы плели недоконченную корзинку".

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 SU